Реконструктор

Беседовал АЛЕКСЕЙ ГОРЕСЛАВСКИЙ

Известный журналист и пиарщик Владимир Руга, прославившийся работой на столь демонических персонажей российской политики, как Борис Березовский и Роман Абрамович, с недавних пор стал еще и писателем. В книжных магазинах появился исторический роман «Золото кайзера», а совсем недавно вышла и вторая книга – «Гибель демократии». Завязка первой книги сразу отсылает читателя к теме реконструкции и моделирования истории, оперируя категориями из серии «что, если…»: Октябрьской революции не было (Ленин погиб по дороге в Россию, а Троцкий не сумел увлечь за собой широкие народные массы), и в России закрепился порядок, установленный революцией Февральской. Об увлечении маститого специалиста по связям с общественностью и вице-президента нефтяной компании ТНК-BP исторической фантастикой – в беседе Владимира Руги с главным редактором журнала «Вслух о…»

– Владимир, судя по визитке, вы доктор исторических наук. Когда в вас проснулось желание писать исторические книги?
– Желание писать появилось у меня еще в армии. Первые статьи я еще написал, сидя дежурным по автопарку в Тбилиси, и с того времени занимался журналистикой несколько лет, фактически до ухода в бизнес. Потом как-то тема истории сама собой отошла. Была работа, и было желание заниматься зарабатыванием денег. Однако по прошествии некоторого времени потянуло обратно. Наверное, в каждом человеке происходит такой щелчок, когда хочется заниматься тем, что доставляет удовольствие и дает чувство внутреннего комфорта. Тема реконструкции истории возникла довольно случайно. Мы сидели с моим другом в каком-то ресторанчике в Арабских Эмиратах и беседовали о том, как здесь люди живут хорошо. Мол, всего двадцать лет добывают нефть – и уже все вокруг «шоколадно». И вдруг в голову пришла мысль: а что было бы, если... Я понимаю, что это далеко не оригинально, и до меня десятки и сотни куда более талантливых писателей всячески реконструировали эту тему. Но все же я подумал, почему бы не попробовать, ведь мне всегда была близка тема истории России, особенно период между Русско-японской войной и Октябрьской революцией. Этот временной отрезок все-таки не так отдален от нас, как, к примеру, екатерининское время, описывая которое, нужно действительно быть большим профессионалом.
– У вас есть соавтор, он тоже историк?
– Да, так сложилось, что я пишу книги вместе со своим товарищем Андреем Кокоревым, который еще в институте был моим преподавателем. Он специалист по архивам, человек, который знает московские и российские архивы вдоль и поперек. Еще в студенческие годы, когда я был студентом, а он уже моим преподавателем, мы готовили для разных газет публикации по тем же принципам, по которым работаем сейчас. Он работал в архивах, собирал материалы, а дальше все это совместно литературно обрабатывалось и, в общем-то, имело неплохие отклики. Хотя в основном нас печатала православная патриотическая печать, ведь это была заря перестройки – 1990–1992 годы. Точно так же мы с ним встретились пару лет назад и решили – почему бы не попробовать. Дальше появилась тема моделирования истории...
– Не проще ли работать в жанре исторического детектива?
– К сожалению, к этой мысли мы пришли только после двух написанных книг. Естественно, гораздо проще делать обычный исторический детектив, потому что моделирование истории требует очень большой, помимо знания нюансов, фантазии. Если ты пишешь простой исторический детектив, ты всегда можешь сказать: да, я нашел эту фактуру, и она действительно была. А в случае с моделированием любая фактура может подвергаться сомнениям и недоверию, потому что это своего рода историческая фантастика. Хотя при выходе «Золота кайзера» в большей степени, а «Гибели демократии» в меньшей степени использовалось огромное количество фактуры. Особенно по истории Москвы, истории нашей разведки. Кстати, не все верили, что это правда. Когда писалась вторая книжка, действие которой частично происходит в Севастополе, люди из руководства флота, которому мы послали в подарок несколько ящиков с этими книгами, говорили: удивительно, такое ощущение, что вы сами жили в этом городе. В действительности дело ограничилось архивами, картами и путеводителями.
– То есть вы там ни разу не были?
– Был я в Севастополе, правда, коротко. Кстати, третья книжка, которая скоро выйдет в свет, это уже обычный исторический детектив. Действие происходит в XIX веке: 1828 год, Греция, действующие лица – русские офицеры. А следующий проект, над которым мы сейчас работаем, это то, о чем мы давно мечтали. Мы делаем не художественную книгу, а, скорее, краеведческий материал о бытовой жизни москвичей с 1900 года до начала Первой мировой войны. Сейчас мы собрали безумное количество любопытнейших материалов и испытываем огромный кайф, работая с ними. Сие будет своего рода справочник для читателей и писателей про это время. В книге будет рассмотрен огромный пласт повседневной жизни москвичей начиная от работы прачечных и заканчивая стоимостью проституток, расписание работы ресторанов, описание того, что в них вытворяли. Но это не подражание Гиляровскому. Мы не очевидцы. Это массив данных, который будет литературно обработан.
– Кто, по-вашему, ввел моду на исторический детектив?
– Я думаю, что в современной России это Борис Акунин. Хотя на самом деле мода на исторический детектив – это, скорее, Валентин Пикуль. Я помню, что творилось в прежние времена, с книгами были проблемы. Во всех обменных книжных пунктах в карточках было написано: имею французский детектив, меняю на Пикуля. И книги Пикуля были одним из ключевых мерил, эквивалентов обмена. Конечно, можно говорить, что у Пикуля пристрастный взгляд на события, есть нарушение исторической правды, некоторая легковесность в обращении с фактами. Но ведь читается классно, читается интересно, а это главное.
– Как вы расцениваете свое собственное творчество при таком соседстве?
– Наш вклад только в одном: мы абсолютно негениальные, мы делаем обычную книжку, которой, может быть, даже не место в красивой, правильно подобранной библиотеке. Идея проста: нам это интересно, мы собираем некую фактуру, которая лежала бы бесполезным грузом в архивах еще долгие годы. В итоге люди немножко больше узнают о том, как жили раньше их предки.
– В чем состоит ваш вклад в книги как соавтора?
– Андрей собирает и систематизирует, а я дальше сижу и расписываю. Схема подготовки книги очень простая. Садимся, набрасываем сюжет, прикидываем, какие под этот сюжет должны быть документы, а дальше Андрей ныряет либо в архивы, либо в газетный отдел исторической библиотеки. Потом мы садимся, выкидываем ненужное, разбираемся… Времени на все это совершенно не хватает: если раньше книги выходили раз в полгода, то новый проект займет у нас точно не меньше года. Можно было бы, конечно, нанять литературных негров, как это многие делают, но у меня нет задачи увидеть 50 своих книг на прилавках. Заработать на написании книг могут в нашей стране не более пяти человек. А для меня это просто хобби. У меня, слава Богу, нет мании величия, я абсолютно понимаю наш скромный удел. Пишется и пишется, почему бы и нет.
– А кроме истории какие-нибудь жанры привлекают?
– Мне очень нравится мемуаристика, но это более пристрастная вещь, взгляд на окружающий мир через себя самого.
– Нет желания написать книгу о 90-х годах? В стиле баек Елены Трегубовой?
– Есть. Но не в стиле баек. Кстати, книга Трегубовой весьма любопытная и интересная, но, когда знаешь эту историю немножко поглубже, видишь изнутри те хитросплетения, которые журналисту при всей информированности не всегда удается узнать, то, наверное, стараешься подойти серьезнее к такой теме. Когда я принес в издательство первую книжку, редактор радостно произнес: здравствуйте, Владимир, мы о вас много слышали, очень приятно, что это книга будет про Бориса Березовского. Я отвечаю: нет, это не будет книга про Бориса Абрамовича. После этого интерес редактора ко мне несколько угас, но через неделю мне все равно перезвонили.
– Советский период истории вам интересен?
– Конечно, ведь мы сами успели в нем пожить. Не менее интересны и 20–30-е годы. Кстати, моя докторская диссертация написана как раз по этому времени... Ее тема звучит так: «Становление пропагандистской машины в советских СМИ в 20 – 30 годы». Получилось, на мой взгляд, достаточно занятно. Увы, углубившись в эту тему, можно провести параллели и к более близким временам.
Туда я абсолютно не хочу лезть, ведь еще бодры многие участники тех событий. Хотя надо сказать, что и с далеким прошлым все тоже не совсем просто. Может быть, поэтому мне очень тяжело было писать про 20 – 30 годы. Я для себя до сих пор не могу определить личное отношение к тем процессам, которые тогда происходили. Мое отношение не может быть непредвзятым, поскольку проходит через всю историю нашей семьи, через историю деда, который был видным большевиком, а потом, естественно, долго сидел. Который год хочу написать книгу, основанную на истории нашей семьи – это действительно уникальная история. Когда деда посадили, бабушка поехала за ним и прожила несколько лет рядом с лагерем, где сидел дед. И в итоге она оттуда деда каким-то образом вытащила, а ведь они даже не были расписаны! Это было поколение не чета нашему. Вот и получается, что, когда обращаешься с историей, которая тебя лично не касается, можно писать более раскованно. А здесь рука не поднимается.