Новый русский иконостас

Беседовал ОЛЕГ ЛУРЬЕ

– Я всю жизнь что-то коллекционирую, а антиквариатом занимался еще в молодости, с тех пор, как живу в Москве, то есть с 1969 года. Собирал серебро, иконы, многое другое. Из-за этого даже побывал в тюрьме, ведь в то время только членам партии дозволялось коллекционировать, а я не был не то что членом партии, а даже не состоял в комсомоле. Уже в Америке я собрал большую коллекцию современных художников, которая выставлялась в серьезном музее, но, когда вернулся в Россию, решил собирать свое искусство, то, что мне по душе. У нас страна становится нормальной, поэтому я вернулся. Я в 1978 году уехал и после 22 лет вернулся, потому что считаю, что Россия становится нормальным государством, в котором будет уважаться и свое искусство, и своя культура.
– Пока русское искусство стоит на мировых рынках дешевле, чем западное…
– Все гадают, сколько должна стоить работа какого-нибудь королевского живописца XVII века, работавшего при испанском дворе. Называют цифры в 19, 20 миллионов долларов. Почему же наш царский иконописец должен стоить меньше? У меня это в голове не укладывается. Потому что еще не разобрались, потому что олигархи только накупили себе часы, лыжи. Однако уже за русское искусство больше всех платят русские. Для меня же это, кроме того, недооцененное искусство, то есть хорошее вложение средств. Но самое главное, что, начав его собирать, я занялся и реставрацией, а это для меня гражданский поступок. Пусть после меня это останется, дочери например. А может, передам все в какой-нибудь музей.
– А специалисты имеют доступ к вашей коллекции?
– Конечно. Ученые, искусствоведы знают эту коллекцию, приходят, смотрят, издают много книг. Сейчас, кстати, в Италии издается календарь на 2005 год на четырех языках с изображением икон из моей коллекции.
– Вы бы пошли на постоянную экспозицию вашей коллекции в крупном музее?
– Мы уже делали большую выставку в Третьяковке весной прошлого года. Если бы мне московское правительство выделило какой-нибудь особняк, я был бы готов предоставить всю коллекцию для постоянного доступа. Пришел бы ко мне Юрий Михайлович (Лужков. – «Вслух о…») и предложил: давайте сделаем московский музей иконы… Ведь у меня коллекция уровня практически любого музея! Конечно, я с Третьяковкой не могу соперничать, хотя специалисты из этого музея считают, что XIX век у меня представлен лучше.
Кстати, иконы XIX века – это вообще отдельная тема! Когда произошла революция, специалисты бросились спасать ранние иконы – XIV, XV века. А как же XIX? Искусство этого века вообще никто не спасал, музейщики относились к иконам этого периода как к упадку. А ведь это был самый настоящий расцвет!
– Виктор, вы вроде бы не олигарх и не миллиардер, каким же образом вам удается покупать такие ценные иконы, ведь это безумные деньги?
– Здесь нет миллионных икон, вот самая дорогая икона, за которую мне сейчас предлагают 600 тысяч долларов. Это единственная подписная работа Гурия Никитина, царского поставщика, который работал в Оружейной палате. Сохранились очень интересные письма – его переписка с царем, где присылают за ним гонца: мол, царь, Алексей Михайлович, приглашает тебя иконы писать, а он отвечает: занят. Ему опять гонца посылают: царь царице обещал иконку... ну напиши, пожалуйста... «А я, – отвечает Никитин, – у митрополита подписал контракт и, пока его не выполню, вам помочь не смогу». Вот другая уникальнейшая икона, сейчас список с нее сделали для Патриарха и для президента, называется «Спас Вседержитель над Кремлем», это работа начала XVIII века. Сейчас есть идея у Патриарха повесить ее на Спасских воротах Кремля.
– Вы сами оплачивали реставрацию икон?
– Конечно. Как я считаю, это тоже гражданский поступок, в результате которого многие из икон были спасены. Вот книга о моей коллекции, называется «И по плодам узнается древо», так же, как и выставка, проходившая в Третьяковской галерее. В книгу вступление написал Геннадий Попов, директор Рублевского музея, в написании участвовали все ведущие ученые из Рублевского музея, Третьяковской галереи, кремлевских музеев, Русского музея, в работе приняли участие реставрационные мастерские Грабаря. Здесь есть раздел, который показывает, какими эти вещи пришли ко мне и какими они стали после реставрации.
– А не нарушилась их историческая ценность?
– Нет. Мы говорим об исторической ценности или о художественной? Историческая – это черная олифа. А художественная ценность была под этой почерневшей олифой. Икона, после того как ее написали, покрывалась олифой, и та уже через сто лет становилась непроницаемой черной пленкой. Иногда могли поверх написать другую, потому что доска была святая, ее нельзя выбрасывать. Например, вот этот «Спас», он пока не реставрирован. Но он был под двумя другими, более поздними «Спасами». Сверху был написан совсем другой «Спас», на коричневом фоне, его сняли, потом под ним оказался «Спас» на красном фоне… Так потихонечку слой за слоем и снимают.
– Может быть, под ним еще слой?
– Нет, уже сделали пробу, под ним ничего нет, доска. В моей коллекции есть вещи, которым 500 лет минимум, объекты кремлевского уровня. Вот, к примеру, икона XV века, автор не известен, в XV веке вообще не знает никто авторов, потому что считалось, кстати, это совершенно нормально – ведь тогда считалось, что творит Бог, а иконописец просто водит рукой, поэтому было бы большой смелостью для иконописца сказать, что пишет на самом деле он. А уже с конца XVI века иконы начали подписывать. Кто еще из громких имен есть у меня? В этой комнате есть несколько уникальных шедевров, к примеру Димитрий Солунский, всего один еще есть – в Русском музее, работа Феодосия.
– А что сейчас происходит с иконописью?
– Я сейчас расскажу об одном проекте. Мы придумали сделать русский иконостас XXI века, в цифровых технологиях это будет 80 квадратных метров. Этот проект идет у нас уже три года. Идея был простая – соберем все, что было, синтезируем это и выдадим совершенно новый продукт. Мы не претендуем на то, чтобы создать что-то новое для церкви, скорее, это попытка восстановить портреты реальных людей, от Моисея до царя Николая Второго. Это все будут виртуальные люди, у нас уже отснято где-то триста моделей, от которых мы будем использовать фрагменты. Мы их очень долго выискивали, вот, например, усы Иисуса Христа выискивали два года, выбирали на компьютере из 50 000 фрагментов человеческого лица. У нас есть специальный человек, который по каждому персонажу собирает полное досье, собирается словесный портрет. Дальше художник, представляя уже этот образ, создает его на компьютере. Оказалось, например, что Моисей был выбрит, поскольку жил в семье фараона, а его везде традиционно рисуют с большой бородой. Пришлось переделывать образ императора Константина, потому что оказалось, что у него была челка.
Сегодня все музеи хотят получить этот проект, но я останавливаюсь все-таки на Третьяковке, потому что это самое подходящее место. Я думаю, для многих это будет просто шоковый проект: представляешь, восемьдесят квадратных метров! Всеволод Чаплин, знаешь, главный спикер Патриарха, уже был у меня два раза, интересуется.
– Как вы думаете, нынешний президент или будущий обратит когда-нибудь внимание на русское искусство?
– Я не могу говорить за президента, это вы его спросите сами. Я лично его знаю и считаю, что у нас хороший русский православный президент. Да, он должен быть президентом для всех народов и конфессий в нашей стране. И я считаю, что русский народ – самый терпимый народ ко всем другим конфессиям. Что определяет Россию, так это все-таки русский, православный народ. И кому не нравится наша культура, может начинать думать, где ему жить. Среди моих друзей есть много нерусских по крови, мы все живем в русской, славянской, христианской православной культуре. У нас в стране 20 миллионов мусульман, и я бы очень хотел их хорошо понимать. Кто такой русский? Русские – это люди, которые живут в определенной культуре, базой которой является православная христианская и славянская культура. Они живут в ней, они пишут кириллицей, они говорят на русском языке, и от этого весь менталитет. Конечно, в России живут и евреи, и украинцы, и татары, и дагестанцы, и все остальные, но в принципе все они приняли эту ментальность. И наше искусство выросло из этого. Я сам наполовину еврей, и это нормально, ведь в России есть евреи, они живут здесь, они любят эту культуру, эту страну. Поэтому когда мне говорят, что, мол, бедного Исаака Левитана гоняли, художники прятали… Но когда в Третьяковской галерее смотришь на его картину «Над вечным покоем», то понимаешь, что это только русский человек мог написать. Не еврей, не немец, не француз, только русский мог так передать этот дух картины, на которой стоит деревянная церквушка на холме. А Булат Окуджава, кто он? Кто мог написать «Ах, Арбат, мой Арбат»? Это русский, человек нашей культуры.
– А вам не страшно держать дома коллекцию? Ведь творится беспредел, люди идут на ограбления, бабушек убивают из-за старой иконы…
– Ну убивают за все: и за серьги, и за часы, и за шапку убивают. И в Нью-Йорке могут ножом пырнуть за часы. Вот у Салтыкова-Щедрина карась жил, и всю жизнь ему страшно было, что щука съест... А вся жизнь такая: страшно на улицу выйти, может быть, сосулька упадет, в машине едешь – может грузовик наехать… Но я верю в вечность моей души, и сколько мне здесь отведено, столько я и проживу.

Редакция постаралась с максимальной точностью сохранить стиль собеседника.